Новая книга Алины Вихтухновской 'Последняя старуха-процентщица русской литературы' (М., 1996. - 112 с. 1000 экз.) состоит из двух частей: прозаического текста, давшего название всему сборнику, и стихотворений, в основном известных по предыдущим публикациям. Кроме этого, книге предпосланы предисловия мэтров отечественной словесности - Инны Лиснянской и Константина Кедрова. а также Александра Ткаченко. Подобное внимание к персоне Витухновской объясняется, безусловно, вовсе не литературными, а политическими причинами (несмотря на уверения И. Лиснянской в обратном) - процесс над поэтом (Витухновская, по давней в отечественной женской поэзии традиции, протестует против употребления слова 'поэтесса') еще не закончен, и, кажется, никто не решится сказать со всей уверенностью, чем он всё-таки закончится. Тем не менее сам факт суда над литератором представляется заслуживающим внимания - и не только с журналистской точки зрения, но и, как это ни парадоксально, с литературоведческой. И тем более эта тема уместна в данной рецензии, что текст 'Последняя старуха-процентщица русской литературы' как раз посвящен проблеме насилия над личностью.
    Этот энергичный, но и в то же время рассыпающийся на части 'как бы' прозаический текст (с равным успехом его можно было бы поименовать 'поэмой' или как-нибудь еще) по сути дела - антиутопия (что проницательно отмечено Лиснянской в предисловии), возможно последняя антиутопия ХХ века, последовательностью и бескомпромиссностью своей превращающаяся в новую утопию. Принципиальная 'плохопись' (всячески декларируемая и Витухновской, и Кедровым в предисловии) - тоже своего рода антиутопия, так сказать, антиутопия языка.
    Позвольте, однако, кое в чем объясниться. Позвольте не согласиться с госпожой Лиснянской. Очень хорошее предисловие написала она, ничего не смею сказать в опровержение. Но все-таки... 'Витухновская, как мне кажется, поэт   'восполнения'. И здесь она нова, т.е. другая. Как восполняют обычного лирического героя поэты, не адекватные самим себе? Недобрые - стихами о добре, бессовестные в жизни - виноватятся и каются в стихах. Восполнение только что прочитанного мною автора - противоположное тем примерам, которые я здесь привела'.
    Прошу прощения за пространную цитату из предисловия Лиснянской, без нее не будет понятен мой пафос. Витухновская представляется вовсе не поэтом 'восполнения'; она, судя по всему, вообще не может называться поэтом хоть в сколько-нибудь привычном для нас смысле этого слова. 'Я не требую, не настаиваю, не вопию об истинах', - пишет Витухновская - и, правда, не требует и не настаивает: просто единственно возможной формой ее существования является властное самоутверждение в окружающей среде (а то, что формой приложения усилий явилась литература, ровно ни о чем не говорит - просто так сложились обстоятельства, и 'изящная словесность' для Витухновской не может быть ничем, кроме как звуком). Вот в чем, скорее всего, причина столь пристального внимания 'мэтров авангарда' (в том числе Константина Кедрова и Андрея Вознесенского) к фигуре Витухновской: им кажется, что в опостылевшей постмодернистской аморфности вдруг возникла она, скроенная (быть  может, думают они) по меркам давно исчезнувшей эпохи; она, ведущая себя (вопреки давно уже безмолвно принятому всеми литературному этикету) как Поэт-Бунтарь (именно с прописной буквы), восхищающий толпу и возмущяющий власти.
    Меж тем Алина Витухновская и впрямь - бунтарь, но не с Маяковским ее надо сопоставлять, а с Джеком-Потрошителем. Скажем так -  все, что делает Витухновская, вовсе не протест против 'закостенелых норм морали и эстетики' (есть ли таковые вообще в природе?), а - против человека как такового. Что, кстати, не хорошо и не плохо, но интересно (интереснее 'Поэта-Бунтаря').
    Есть такая постструктуралистская идея, сформулированная Мишелем Фуко еще в 'Словах и вещах' - смерть субъекта. Фуко писал в самом конце книги: "...человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке'. Эта идея была переварена сначала западными, а затем и нашими интеллектуалами и, казалось бы, на сегодняшний день стала философским (а через посредство осмысления - и литературным) штампом. Но, как это происходило со многими идеями в истории культуры, смерть субъекта спустя какое-то время начала осуществляться в реальной действительности - так абстрактное построение стало почти бытовым фактом. Вот это как раз не готов признать почти никто. И заслуга Витухновской именно в том, что, существуя как не-человек,   она понимает это и демонстрирует не-человеческий, вне-субъектный мир - для нас это антиутопия, для нее же - утопия или, по крайней мере, нормальное положение вещей. Новая книга Алины Витухновской - очень откровенная декларация не-человечности (подчеркну: это слово лишено какого-либо осуждающего оттенка), послание из мира, где большая часть известных нам понятий лишена какого бы то ни было значения. Поэтому слова Витухновской: 'На каком мне теперь говорить языке?..' - показательны. Язык внесубъектного мира пока не проступил сквозь смутные, но угрожающие очертания, наш же язык лишен возможности передать смыслы и понятия наступающего мира, и видевшия оба мира не способны рассказать об одном мире другому - иначе как 'плохописью'. Только не говорите мне про лирического героя. Я не верю в лирического героя. Он умер.

   Оттого и смешон
                 анонимный мертвец,
    убежденный, что смерть
                                      безопасна...

    Нас ожидает много интересного. Будем надеяться, что Витухновскую оправдают, и она продемонстрирует что-нибудь еще.